Статьи и ссылки

Подписаться на RSS

Популярные теги Все теги

Марьяна Безруких: Как родители учат детей бояться / Правмир


Оказывается, наши дети очень многого боятся. Страх неудачи и неодобрения мешает им учиться и развиваться, расти творческими и счастливыми. И это не предположение, а результат конкретного исследования, проведенного в Институте возрастной физиологии Российской академии образования. Корреспондент «Правмира» побеседовала с директором института Марьяной Михайловной Безруких о том, какие они, наши дети, как правильно их поддерживать в учебе и чему стоит поучиться самим родителям. 


Дошкольная дрессировка

— Марьяна Михайловна, лично у вас есть ответ на вопрос, почему дети не хотят учиться в школе?

— Этот вопрос можно рассматривать с разных сторон. Одна ситуация — когда ребенок уже пошел в школу и через какое-то время говорит, что не хочет учиться. А другая — когда ребенок не хочет идти в школу совсем, еще до того как.

Марьяна Безруких. Фото: ria.ru

Марьяна Безруких. Фото: ria.ru 


— Еще не зная, что это такое и что его там ждет…

— В том-то и фокус, что ребенок знает, и знает с негативной стороны. Его начинают усиленно обучать, вернее, дрессировать, еще до школы, требуя того, на что он пока функционально не способен. Так мы формируем у детей негативное отношение к самому процессу обучения.

Современные дети вообще очень рано испытывают опыт неудачи. Неудача всегда там, где предъявляются неадекватные требования. Если ребенок живет в страхе неодобрения, вряд ли он будет хотеть идти в школу. У него возникает протест, и получается, что мы, взрослые, сами убиваем в детях мотивацию.

Протест проявляется по-разному. Есть дети, которым тяжело: у них болит голова, они чувствуют себя неловко, но не говорят об этом взрослым. Ребенок закрывается, копит в себе обиду от непонимания. Внешне первый класс у него может пройти благополучно, родители могут даже не заподозрить, что у сына или дочки трудности. Такой молчаливый протест даже хуже, ведь рано или поздно он прорвется.

Другие готовы протестовать сию же секунду. С одной стороны, это темперамент, с другой — свобода общения со взрослым и право на собственное мнение. У нас очень мало семей, в которых ребенок имеет право хотеть или не хотеть. В большинстве семей ребенок такого права не имеет, он должен только следовать требованиям родителей.

И, конечно, к собственным ощущениям ребенка от школы добавляется настрой родителей. Да, у многих остались не самые приятные воспоминания о школе. Кто-то открыто об этом говорит детям, тогда отношение ребенка понятно. Но часто родители пытаются скрыть неприятные воспоминания и позитивно рассказывают о школе. Дети всё чувствуют, и возникает диссонанс.

Ребенку говорят: «Школа — супер, там будут друзья, замечательная учительница, тебе будет интересно». А на самом деле это тяжелый труд. И происходит рассогласование между тем, что обещали родители, и тем, что есть в реальности.

Еще, конечно, многое зависит от школы. Но кто выбирает школу? Родители. И обычно они выбирают ее для себя по принципу: я не учил иностранный язык, пусть у моего ребенка их будет три.

Есть и те, кто действует наоборот: меня «достала» музыкальная школа, поэтому ребенка туда ни за что не отдам. Так рассуждают те, кому в детстве пошли навстречу: сначала отдали в музыкальную школу, а потом разрешили бросить. Те же, кого заставили окончить несмотря ни на что (и неважно, что потом человек никогда больше не сел за инструмент), будут заставлять и своих детей. Так же, как те, кого в детстве родители били, применяют эти методы к своим детям. Хотя собственную детскую обиду они помнят очень хорошо. 


Наедине со слезами

— В моем окружении, наоборот, есть люди, которые сознательно отказываются от этих методов, говоря: меня били, а я не буду.

— Такое бывает, но это скорее редкость. Чаще происходит повторение. Особенно, если дело касается отцов и сыновей. Считается, что мальчиков надо воспитывать как-то по-особенному, жестко, а с девочками можно помягче. На самом деле у мальчиков гораздо чаще, чем у девочек, случаются срывы и нарушения психического здоровья. Мальчики не менее чувствительны, чем девочки, им также нужна ласка и внимание, и по спинке их нужно погладить. Мальчики плачут порой чаще, чем девочки, но считается, что они не имеют право показывать свои слезы. Все это заканчивается очень плохо. Ребенок с сорванной нервной системой никогда не будет сильным, мужественным, смелым.

Но эти слезы тоже бывают разными. Порой кажется, что плач — просто первая и единственная знакомая ребенку реакция. Не получил желаемого — в слезы, не поделили игрушку – в слезы.

Детям с чувствительной нервной системой не нужно говорить: «Не плачь!» — эти слова только создают барьер между родителем и ребенком. Если ребенок плачет, его всегда нужно успокоить. Подчеркиваю: всегда. Никогда нельзя оставлять ребенка наедине со своими слезами, обидой, горечью или проблемой. Это относится абсолютно ко всем детям в возрасте до 10 лет. Сам ребенок может успокоиться только тогда, когда созревают механизмы произвольной регуляции, то есть после 9-10 лет.

— Порой успокоить очень сложно…

— Ну что вы! Только не нужно ребенку говорить: «тебе плохо», «ты расстроен», «ты устал». Успокоить — значит отвлечь! Ребенок не может плакать просто так, он плачет, потому что ему плохо. Родитель должен понять, что именно плохо. И если внимательно наблюдать за ребенком, всегда можно увидеть закономерность. Другое дело, что мы, взрослые, не хотим отвлечь, а хотим, чтобы ребенок отвлекся и успокоился сам.

— А как же пресловутое активное слушание?

— Да, все нужно проговаривать, потому что ребенок не может вербализировать свои ощущения. Но есть возрастные особенности.

Проговаривать нужно, когда он с вами говорит. Когда речь уже сформирована и он может сформулировать свои мысли, то есть после пяти лет. Сейчас очень много детей, у которых речь формируется плохо и поздно: у них бедный словарный запас, страдает грамматический строй речи, а также произношение. Они не могут вербализовать свои ощущения. 


Вырасти свободным не получится

— Даже не каждый взрослый может подобрать нужные слова и описать свое эмоциональное состояние и ощущения. Как научить ребенка различать и называть чувства и эмоции?

— Есть базовые эмоции: радость, грусть, страх, злость, отвращение, интерес, удивление. Говорить о них с ребенком можно уже с трех-четырех лет, читая, например, сказку. Вот в сказке мальчик увидел огромную рыбу и удивился! Рассказывать о себе: «Вот я тогда так удивился!» Многократно повторять в разных бытовых ситуациях, тогда ребенок поймет, заметит и сам скажет: «Я удивился!».

К слову, наши дети почти не понимают удивления.

— А что они понимают? Скуку? Я часто слышу от детей, да и родители жалуются, что дети говорят «мне скучно».

— Когда ребенок говорит «мне скучно», он имеет в виду «я не могу».

Очевидно, что это не детская формулировка. Видимо, кто-то из взрослых как-то сказал: «Тебе что, скучно?» или «Вон, ему скучно». Дети используют ее, чтобы обозначить ситуацию неумения играть самому. Ребенка можно и нужно научить играть одному, сам по себе он этому не научится. Еще фраза «мне скучно» может означать потребность привлечь внимание взрослого. У каждого из детей эта потребность разная: кому-то действительно требуется больше быть рядом со своим взрослым, видеть, что его поддержат, поймут, помогут.

Несколько лет назад мы провели большое исследование среди первоклассников (6-7 лет). 60 000 детей из 15 регионов России. Среди прочих показателей было «понимание эмоций». Мы показывали картинки, на которых изображены бытовые ситуации, и задавали вопросы, просили описать эмоции и чувства, которые испытывают персонажи на этих картинках.

Единственная эмоция, которую дети безошибочно определяют, понимают, как и отчего она проявляется, — это страх. Они боятся! И очень часто боятся взрослых. Это беда…

— Но ведь страх — естественное проявление инстинкта самосохранения.

— И в то же время страх не может быть доминирующей эмоцией у дошкольника.

Дальше мы выясняли, знакомо ли самим детям это чувство и в каких случаях оно возникало. Оказывается, в их жизни очень много ситуаций, когда они испытывают страх. Наши дети живут в страхе: боятся огорчить родителей, боятся ошибиться, боятся, что их накажут. В этом случае вырасти свободным, креативным, творческим — как того хотят все родители — не получится. У ребенка всегда в качестве барьера будет страх ошибиться, сделать что-то не так.

Два года назад я провела такое исследование: попросила родителей зафиксировать активный словарь — свой и ребенка. В течение недели в любое время, когда родители разговаривали с ребенком, был включен диктофон, затем запись расшифровывалась и составлялся список слов. Оказалось, что в общении со своими детьми (5-6 лет) родители используют сплошь глаголы повелительного наклонения. Взрослые говорят односложно, например, «Дай! Иди! Положи!» или «Сколько раз тебе говорить!» И все разговоры крутятся только вокруг действий, поведения или деятельности ребенка. Нормальной беседы, в которой ребенок задает вопрос, родитель спокойно и доброжелательно отвечает, не зафиксировано практически ни разу.

921320


Ребенок считывает взгляд

— Мне кажется, для родителей это тоже утомительно — всегда выступать в роли надзирателя. По себе могу судить. Замечаю, что мне на самом деле не очень-то и важно, испортит ли ребенок вещи и предметы, но постоянно ловлю себя на том, что все равно его одергиваю. По привычке, по шаблону, что ли…

— Но можно же без этого…

Летом наверняка все побывали на каком-нибудь российском пляже. Там можно заметить, как родители общаются с детьми — это один сплошной гул, в который сливаются крики взрослых. Другое дело — итальянский пляж, где такая же тьма детей. Ни разу я не слышала от взрослых ни одного крика. Если возникает сложность, например, ребенок плачет, родитель подходит, присаживается, утешает, спокойно разговаривает. Итальянцы очень ласковы и дружелюбно настроены по отношению ко всем детям.

— Хочу заступиться за соотечественников. Я вижу сейчас в парках очень много женщин, которые так же присаживаются на корточки рядом с ребенком, разговаривают. Мамы бегают с детьми, играют и даже пачкаются вместе. И все реже вижу матерей, которые, сидя на скамейке, покрикивают на ребенка, чтобы тот не испачкался. Я наблюдаю именно такой тренд.

— Это именно тренд. Появилось много мам, которые много читают, пытаются научиться и разобраться. Но чтобы изменить общую ситуацию, должно вырасти целое поколение, тогда есть надежда, что проблема снимется. Пока же мы и наша система воспитания в целом — очень жесткие. У нас ведь до сих пор на полном серьезе обсуждается, применять ли к детям телесные наказания.

Вы говорите — в парке. Но на людях может быть одна ситуация, а дома — другая. Хотя уже хорошо, что в обществе не принято одергивать за руку, шлепать.

Бывает, на консультацию приходит мама и рассказывает, какая она понимающая, как готова помочь своему ребенку. В таком случае я прибегаю к одной профессиональной хитрости: прошу ее открыть тетрадь с двойками, и по выражению ее лица все становится понятно. Слова — это одно, но взгляд! А ребенок считывает именно взгляд.

Американские исследователи в 1960-70-х годах попытались выяснить, в каком возрасте ребенок начинает реагировать на выражение лица матери. Мама приближалась к ребенку с доброжелательным выражением лица, затем ее просили сделать строгое «ледяное» лицо (прямой взгляд, отсутствие мимики, плотно сомкнутые губы). Вы знаете, в каком возрасте ребенок начинает эмоционально реагировать на выражение лица матери?

— Как только начинает четко видеть?

— В три месяца! Дети по-разному реагировали: кто-то отворачивался, кто-то пытался изменить ситуацию, чтобы взрослый снова улыбнулся, а кто-то буквально доходил до истерики. Для ребенка это стресс. А как часто взрослые следят за выражением лица, с которым они обращаются к ребенку?

Вот вы спрашивали, как успокоить. Можно ли успокоить ребенка, если говорить с ним строго с таким вот лицом?

— А как быть, если на лице улыбка, а на душе кошки скребут? Это же натянуто…

— Дети могут почувствовать это на другом уровне, но с лица они считают обращенную к ним улыбку. А «натянутости» могут и не заметить.

— То есть выражение лица первично?

— Да, выражение лица, с которым вы обращаетесь к ребенку, первично. И за этим взрослому нужно следить.

Неправильная «спайка» семьи и школы

— Часто еще приходится слышать, как папа говорит ребенку: «Нас мама дома убьет»…

— С одной стороны, отец, может быть, действительно боится. Ребенку за грязные штаны мама ничего не скажет, а папе достанется.

С другой стороны, фразы типа «уйди, паразит, убью!», «вот, дети на тебя посмотрят, увидят, какой ты» — все эти речевые атаки, унижения, оскорбления — «дурак, дебил» — всё это форма насилия, речевое битье. У нас насилие понимается только как физическое — палкой, ремнем, а эмоциональное, психическое битье не считается. Но словом-то можно ударить больнее, чем ремнем.

— В семье ребенок может и не с таким столкнуться. Но вот в школе… Нас, например, называли дебилами, и это было как само собой разумеющееся.

— Это беда… Это низкая квалификация педагога.

— Как в такой ситуации вести себя ребенку и родителям?

— Родители никогда не должны защищать учителя в таком случае. Да, ребенок не должен вступать с учителем в прямой конфликт, но дома пусть обязательно расскажет обо всем. А родители уже должны действовать. Хотя, к сожалению, чаще молчат.

— Нужно ли как-то готовить ребенка к этому? Мол, если тебя будут бранить, обязательно мне скажи.

— Ни в коем случае. Не нужно на это настраивать. Он придет и сам расскажет, если в семье доверительная обстановка. Не надо детей запугивать.

— Как вообще должна быть организована эта спайка «родитель-ребенок-учитель»?

— Насчет «спайки» вы хорошо заметили. Спайка может быть только «родитель-ребенок». С педагогом должно быть конструктивное общение.

Когда родитель идет в школу, он должен понимать цель. Как правило, этого нет. Вот и получается, что родитель идет в школу либо качать права, либо жаловаться. Очень часто родители приходят и на своего же ребенка жалуются: «Вот, он такой, с ним невозможно справиться…» На самом деле нужно просто научиться договариваться.

Федор Решетников. "Опять двойка"

Федор Решетников. “Опять двойка” 


С помощью денег оградить от жизни

— Родительство — будто отдельная профессия. Мне кажется, что всем нужно какое-то фундаментальное «родительское» образование получить.

— Обязательно. Например, во Франции в 60-е годы был цикл передач по радио для родителей, их вела Франсуаза Дольто, автор книг «На стороне ребенка» и «На стороне подростка». Я всем рекомендую их прочитать — получите огромное удовольствие.

Это очень важный принцип: быть всегда на стороне ребенка. Знаете, очень часто, когда я задаю родителям вопросы об их ребенке, о том, что ему нравится, или, наоборот, что он активно отвергает, взрослые мучаются и не могут вспомнить.

— Я, кажется, понимаю почему. Чтобы на них ответить, нужно уметь наблюдать. Это отдельный навык и внутренняя работа взрослого, даже не имеющая отношения к ребенку. Не знаю, много ли людей умеют просто спокойно наблюдать за чем-нибудь.

— Вы правы, не умеют. Мы, например, учим педагогов наблюдать за ребенком. Когда затем просим рассказать о ребенке, оказывается, педагог фиксирует только внешние проявления поведения, которые ему мешают. Все, что не мешает, остается вне поля внимания.

— Как вы относитесь к идее не отдавать ребенка в школу вообще? Анскулинг, хоумскулинг?

— Это выбор родителей, я не вижу в этом ничего криминального. Но, как правило, это непростые семьи и непростые дети.

— Очень разные. Часто это просто люди, не готовые принять нынешнюю систему.

— Это тоже особенность. На самом деле педагоги разные, школы разные, и выбрать подходящую можно. Однако родители отстаивают свою позицию, которая основана, на мой взгляд, на двух факторах: наличие денег и иллюзия того, что ребенка можно оградить. Не получится. От жизни оградить невозможно. 


Безруких Марьяна Михайловна — академик РАО, доктор биологических наук, профессор, лауреат Премии Президента РФ в области образования, директор Института возрастной физиологии Российской академии образования, научный руководитель лаборатории возрастной психофизиологии ИВФ РАО. 


Беседовала Евгения Корытина 


Источник: Правмир 

Юлия Гиппенрейтер: Контроль или доверие?

– Один из самых частых родительских вопросов – об интернет-зависимости и гаджетах. Что делать родителям, если ребенок все время «в компьютере» и социальных сетях?

– Это вопрос глобальный. Вопрос цивилизации. Что делать с тем, что хлеб стали печь не в русской печке, а покупать в магазине? Что делать с тем, что дети теперь бегают в магазин, вместо того, чтобы трудиться в поле? Идет очень сильная перестройка всей жизни и средств общения.

У меня нет прямого ответа на вопрос, поэтому будем размышлять вместе.

Что ты хочешь как родитель от своего ребенка? Каких ты придерживаешься идеалов, стандартов его жизни – теперешней и будущей? Наверное, ты хочешь, чтобы он общался с живыми людьми, вел активную социальную жизнь. Опасность, которую сейчас подсовывает нам технический прогресс, состоит в том, что ребенок погружается в жизнь виртуальную, искусственную.

Родителю надо определить свою базисную установку для ребенка.

– Какую именно?

– Допустимую долю ухода в виртуальный мир. Компьютерные игры – это полностью искусственная жизнь. Общение через социальные сети, хотя более реально, и даже может эмоционально затягивать, однако сильно ограничено. Оно лишено таких важных составляющих, как зрительный контакт, интонации голоса, чисто физические прикосновения, жесты. Все эти включения создают особое поле, атмосферу общения, их нельзя заменить только текстами. «Электронная» коммуникация менее естественна, можно сказать, она – вырожденная форма взаимоотношений между людьми.

Родители, учитывая свое видение настоящего и будущего ребенка, должны просто своей волей вводить ограничения на гаджеты, и чем раньше, тем лучше. Мы знаем, что шоколад – это вкусно, хорошо и вполне допустимо, но одним шоколадом кормить ребенка никто не будет, как бы тот в данный момент этого не хотел.

Надо стараться использовать компьютер максимально конструктивно, например, не застревать на мультиках и играх, а знакомить ребенка с образовательным потенциалом всемирной сети. Возможности же эти огромны! Можно вместе с детьми по закону зоны ближайшего развития использовать эти возможности. Ребенку будет интересно узнать перевод или толкование каких-то слов, посмотреть образовательные фильмы, обучающие программы – все это очень важно.

IMG_6349

Известный врач, педагог и создатель собственной системы воспитания Мария Монтессори говорила, что на родителе и учителе лежит важнейшая функция –обогащать среду. Обогащенная среда – это игрушки, книги, сказки, мифы, в конце концов, ресурсные люди, от которых можно многое узнать и почерпнуть. Можно через компьютер получить больший объем разных ресурсов. Но одновременно нужно увеличивать время общения и жизни в натуральном виде, с живыми людьми. Нас цивилизация тянет в один экстрим, значит, надо усиливать другой полюс!

Я много думаю о том, в чем будущее психологии. В свое время бихевиористы сказали: «Идем в жизнь и будем заниматься поведением человека». Сто лет спустя появляются вопросы про «компьютерное» общение. Их ставят не только родители, но общество, культура, сама цивилизация. Людям нужны контакты друг с другом. Однако, стало понятно, что те формы, которые сейчас создались, явно недостаточны, они не отвечают важнейшей потребности в общении полностью. Теперь психологам приходится говорить о контактах искусственных – и реальных, компьютерных – и человеческих, понимающих. Важно помнить, что общение в сети – только урезанная форма контактов, и она не самая главная!

– Вопрос читателя: «Дочке 13 лет. Недавно взяла в руки ее телефон с интернетом, который оказался под паролем. На мою просьбу открыть и разрешить мне посмотреть, она очень обиделась. Сказала, что это личное, ей неприятно, и что в мой телефон она не лезет. А я очень волнуюсь. Она маленькая, общение в социальных сетях может быть не безопасным. «Как правильно контролировать?»

– Тревога матери немного запоздала. В 13 лет с детьми нельзя вступать в конфронтацию, никоим образом. Родители уже и не очень имеют право контролировать. В идеале было бы так: «Да, я уже не имею права проникать туда, куда ты не хочешь. Я уважаю твое личное пространство. И я верю в твою разумность. Я могу только сказать о своем беспокойстве. Надеюсь моя вера в тебя поможет уменьшить мое беспокойство». Вот такого рода разговор я бы повела с девочкой, а параллельно пыталась бы наладить с ней контакт по другим поводам.

Желание контролировать часто превращается в ущемление прав и самостоятельности человека. Это происходит и с детьми, и с мужьями, и с женами. Контроль приводит к тому, что контакт с тем, кого ты хочешь контролировать, ухудшается. «Объект» контроля ставит перед тобой преграду, уходит в свое пространство, закрывает дверь. Здесь подойдет метафора – запоздалый контроль матери похож на то, что она начинает дубасить в эту дверь. И когда родитель спрашивает, «Как правильно контролировать?», это равносильно вопросу «Как мне дубасить получше, чтобы она дверь все-таки открыла?»

– Но вместе с тем сетевое общение, действительно, может быть опасным – люди с недобрыми намерениями, группы в социальных сетях с плохими интересами, да в конце концов, просто преступники…

– Вы сейчас описываете два экстрима: дубасить в дверь – или вообще отвернуться и пойти гулять, и пусть он там живет сам по себе, без меня. Это тоже ложная постановка вопроса, как будто нет других, срединных, оптимальных путей.

Такой путь – контакт с ребенком. Налаживать его нужно как можно раньше, а чем старше ребенок становится – тем осторожнее вести себя в этом контакте. Не в смысле контроля, а в смысле признания и уважения его потребностей, тенденций его развития. Для этого надо наблюдать за ребенком, а не накладывать на него слишком жесткие требования свои или тех людей, во власть которых он попадает (например, детсадовского воспитателя или учителя начальных классов). Мир состоит из очень разных правил, норм, мнений и установок, некоторые из них начинают корежить ребенка.

Насколько ты союзник ребенка, его тенденций к росту, развитию, самостоятельности, его светлой, естественной энергии? Насколько ты ставишь запруды на пути этой энергии? Такая «плотина» – почти всегда означает неуправляемый прорыв в каком-нибудь другом месте.

Так что не надо ставить вопрос так: «либо я его контролирую, либо на свободу выпускаю», просто будьте рядом со своими детьми! Сейчас есть такая тенденция – отдать куда-то: в сад или в секцию, отослать в лагерь, либо нанять гувернера, если семья состоятельная. И это все хорошо! Но нужен человек, которые отслеживает личностное, душевное благополучие ребенка. Таким человеком и должен стать родитель!

Доверие ребенка к родителю – это очень хорошая подсказка. Доверие – показатель того, что родитель выбрал правильный путь. В контролирующих органах никогда не бывает доверия, они приходят, чтобы найти неправильное, и наложить запрет!

– Или причинить добро?

Да, так тоже думают. Возьмем классическую историю: девушка влюбилась «не в того». С точки зрения «добра» контролирующего, она должна немедленно перестать быть в него влюбленной. Наверное, поздно! «Добро» в отношениях надо было создавать раньше, а теперь это будут реакции отказа и сопротивления, которые только усугубят положение.

– Доверие, контакт с ребенком… Как страшно их потерять, как страшно сделать ошибку!

– Знаете, Аня, очень хорошо, что у вас ребеночек очень маленький, и мы встречаемся на этой стадии ваших отношений. Очень важно, чтобы у ребенка было доверие к вам, а для этого нужно быть не только мамой ребенка, но и ребенком тоже! Хорошо, если все ответственные мамы мобилизуют свою ответственность на то, чтобы становиться ребенком.

Это смешно звучит. Вот дочка шлепает по грязи руками или ногами, шлепайте вместе с ней, она будет счастлива – вы вместе играете! Если она говорит: «Не буду, не хочу», тоже подстройтесь под нее! Повторение ее неправильных действий может ее остановить, она начнет понимать, как это выглядит, и может быть, чтО она делает (при этом, конечно, важно избегать передразнивания).

Как обычно происходит? Ребенок пытается на вас воздействовать, а вы – стена. Она кричит: «Не буду, не хочу!» – и толком не всегда понимает, что с ней происходит. А тут ее встречает такая грозная контролирующая сила – не будет же она ей доверять? Доверие будет тогда, когда вы будете пластичны в своем поведении, потому что маленький ребенок сам очень пластичный. Если она плачет, то вы сочувственно говорите: «Ты не хочешь, ты расстроилась» – чтобы она в вас видела отклик, отклик на себя, свое состояние. Или, если она играет во что-то, то не разрушайте игру, не смотрите на это как взрослый человек.

Мне рассказывала одна мама как ее сын лет четырех-пяти любил ставил большую книгу домиком, чтобы машинка въезжала – выезжала. Он сидит и повторяет: «въезжает – выезжает» – и так два часа подряд. «У меня растет возмущение, – говорит мама, – сколько можно так по-идиотски играть?!» Или в другом случае: из крана капает вода, а ребенок часами стоит над этим краном – «Мама, посмотри, какие капельки, и как они падают!».

Я говорю таким мамам: «Ваш ребенок чрезвычайно талантливый!». Потому что когда ребенок играет, он никогда не тратит время зря, что бы про это ни думал взрослый! 


Источник: "Православие и мир"АННА ДАНИЛОВА , ЮЛИЯ ГИППЕНРЕЙТЕР | 16 СЕНТЯБРЯ 2015 Г.

Елена Литвяк: Опасности "раннего развития"

Ну, конечно, мы любим своих детей! И, конечно, хотим для них только самого-самого. Сначала – экологичные погремушки и одежки из дорогих магазинов, чуть позже – английский с пеленок, музыка, фигурное катание, рисование, потом – престижная гимназия, лучше языковая. Ах да, еще раннее чтение, музеи и театры раз в месяц.

Раннее развитие детей – обязательный маркер современной родительской любви. На эту потребность работает огромный и яркий рынок всевозможных образовательных центров, отбоя нет от клиентов. Как трогательно – трехлетний малыш читает вслух без запинки, а четырехлетний выводит мелодию на крохотной скрипочке… И уж, конечно, эти дети будут отличниками в школе.

Но только с каждым годом у меня всё меньше восторгов и всё больше вопросов. Почему веселые малыши, годами ходившие на всякие «развивалки», начиная лет с полутора, потом в школе часто как-то совсем не блещут. Устали, что ли, перегорели, уже надоело учиться за столько-то лет? Или еще хуже – блещут, но никак не могут найти себе друзей, возвышаются над толпой, этакие юные снобы.

«Странный какой-то мир мы строим вокруг детства своих детей!» – подумала я, когда мой старший из троих сыновей пошел в школу. Он научился читать в три года, умел ставить опыты, умножать и делить… И ему было невероятно скучно! И учительница замечательная, и ребята хорошие, вот только всё, что было на уроках в его первом классе, он давным-давно умел делать. Похожая история была и у старшей дочери.

Школа оказалась для моих детей не трамплином в новый прекрасный мир, как у меня когда-то, а местом, где вроде бы и неплохо, но, в принципе, можно и обойтись без нее. К счастью, они не перестали задавать бесчисленные вопросы. Да, у них сейчас, в их семь-девять лет, кругозор среднестатистического шестиклассника, а то и семиклассника, они славные милые ребята, но всё-таки где-то мы явно допустили серьезную ошибку.

В начале своего материнства я была всерьез увлечена идеями глобального чтения Глена Домана, кубиками Зайцева, счетом по точкам и «домашним музеем» Сесиль Лупан и, конечно, обрушилась на полуторагодовалую дочку со всем энтузиазмом молодой матери единственного ребенка. Клеила, резала, рисовала карточки со словами по ночам. Два раза в неделю мы посещали клуб раннего развития. Потом по дочкиным стопам последовал и первый сынок.

Только оказалось, что дочери не подходит такой путь. Конечно, она ползала по ковру с карточками и даже читала их, но больше – чтобы меня обрадовать, чем ради себя самой. А в клубе играла исключительно с игрушками, не желая общаться с кубиками и прочими конусами-цилиндрами. И развивающие песенки с пальчиковыми играми тоже ее не очень-то вдохновляли, хотя вообще-то дочка очень любит петь и поет прекрасно.

Я недоумевала, сердилась, но вдруг однажды как-то внезапно поняла – надо уходить. За внешней привлекательностью, результативностью, креативностью как-то уж очень явственно проступали ребра обыкновенного взрослого тщеславия.

Фото: medaboutme.ru

Фото: medaboutme.ru

По-настоящему маленького ребенка развивает только то, что ему интересно здесь и сейчас. Это может быть самая обыкновенная лужа или горсть камушков, с которыми он увлеченно возится, а вовсе не суперпирамидка или новая яркая стучалка.

И когда я вдруг это поняла, начисто забросила все книги по сознательному родительству и стала просто присматриваться к собственному ребенку. И давать ей то, что ей нужно именно сейчас, а не «универсальную методику для юных гениев».

Потом я так же поступала со старшим сыном, который дома очень быстро научился читать сам, без конца что-то конструировал и изобретал. Вот это оказалось самым главным – давать именно то, что нужно конкретному ребенку, оставив в стороне родительское громадье планов.

С каждым новым ребенком я снова и снова наблюдаю эту дивную картину – мусорное ведро на кухне и папины огромные ботинки в прихожей оказываются лучшей, любимейшей развивающей игрушкой для малыша от года до двух. А для детей постарше главным развивающим трамплином становятся разрезанные на причудливые части картонные коробки и разобранный лично старый будильник, а главное – вопросы, которые задают ОНИ, а не мы.

И я успокоилась. И перестала приставать к детям со своими методическими находками, карточками и приемчиками. Мы по-прежнему ходим вместе в театры и на выставки, много путешествуем. Но просто потому, что нам всем это нравится, а вовсе не для гармоничного всестороннего развития.

Теперь, когда у нас в семье уже четверо детей, я еще больше укрепилась во мнении, что надо внимательно присматриваться к конкретному ребенку, оставив в покое всех самых прекрасных авторов самых модных педагогических теорий. И не торопиться. В конце концов, главное с нами самими и нашими детьми происходит вовсе не нашими дидактическими усилиями.

Бог – терпеливый воспитатель. А лучшее, что мы можем дать нашим детям – это время нашей жизни рядом с ними. Не торопясь, гулять и разговаривать обо всём на свете, ходить в гости, читать вслух друг другу, брызгаться водой и кидаться сухими листьями, делать кукол из носовых платков, ходить за покупками, упражняясь в арифметике, устраивать салют из мыльных пузырей и писать письма. Просто жить и радоваться здесь и сейчас.

Слышала такую фразу: «Раннее развитие – настоящее развращение ребенка». Мне тогда показалось это как-то уж слишком категоричным, а сейчас я думаю о правоте сказавшего это. Мы словно заранее всё решили уже за них – где, когда, каким способом и как долго им придется быть счастливыми.

В нашем детстве мы тоже часто умели читать еще до школы и списывали для себя полюбившиеся сказки печатными буквами в самосшитые книжки, но такого явного перекоса в сторону избыточной загрузки детской головы точно не было. Мы были обыкновенными детьми, без конца придумывали себе игры из ничего и никогда не скучали. И сказки переписывали мы сами, а не потому что так нам предложили родители.

А наши развитые дети скучают очень часто и совсем почти не умеют играть в команде. Вот над чем на самом деле стоило бы задуматься, когда мы говорим о детском развитии. У каждого возраста – свои задачи, и перепрыгивать их – значит пропустить очень важные события жизни.

Событие, со-бытийность – это кажется мне теперь, десять лет спустя, гораздо более важным, чем знания и даже навыки моих детей. Чувствовать глубину жизни, быть вполне живым гораздо важнее. Поэтому я так снисходительна к моим младшим, когда они часами ползают на коленках по мокрой траве и, в общем, занимаются ерундой. Только они совершенно счастливы при этом. А к школе всё равно никто их лучше мамы не подготовит.

Но знаете, что самое интересное? Старшие по-прежнему приносят домой из школы многочисленные грамоты и дипломы, хотя давно уже у нас дома никто не поклоняется кумиру раннего развития. Вы скажете – ну, конечно, им дали хороший старт! А может быть, наоборот – наконец-то дали свободу? 


Источник: "Православие и мир" 

Дима Зицер: "Просишь его, а он не слышит!"

Бывает, попросишь ребенка сделать что-то – а он не реагирует, напомнишь – опять забыл. Результат – рассерженная мама идет делать всё сама, с ребенком невозможно договориться, невозможно собраться и попасть куда-то вовремя. Как добиться того, чтобы родители и дети слышали друг друга, может ли маленький ребенок понять, что такое «пять минут» и чем договор отличается от компромисса, размышляетДима Зицер, директор института неформального образования и школы неформального образования «Апельсин».
Фото: mamaexpert.ru

– Наши читатели жалуются: иногда скажешь что-нибудь ребенку, а он не слышит. Просишь о чём-нибудь – и не допросишься. Как добиться реакции в подобных случаях?

– Тут мы затронули сразу две темы: одна – как сделать, чтобы маленькому человеку было интересно, а другая – как сделать, чтобы человек выполнял то, что другому человеку нужно.

Про интерес – это тема, с одной стороны, самая простая. Но, возможно, из-за своей простоты она и вызывает столько проблем и затруднений. Потому что ответ может быть однозначный – сделайте так, чтобы было интересно вам, тогда будет интересно и ему.

Я приведу, пожалуй, один пример. Однажды я стоял на выходе из детского сада и слышал, как мамы задают детям один и тот же вопрос: «Что сегодня было?» И дети в этот момент начинают кряхтеть, мычать, заикаться и ничего совершенно не могут сказать.

Здесь – тот редкий случай, когда можно дать прямую инструкцию. В этот момент стоит саму маму спросить: «А вы-то когда последний раз рассказывали ребенку, что у вас было сегодня на работе?» Существует ли у него и у вас опыт такого разговора, такого обсуждения, причем чтобы собеседнику действительно было важно: что любопытного произошло сегодня в его жизни.

Должен вам сказать: как только эта инструкция начинает соблюдаться, жизнь удивительным образом меняется очень и очень быстро. Потому что выясняется: как только маме или папе интересно рассказать своему собеседнику, независимо от возраста, что с ними произошло, это дает очень хороший опыт – опыт взаимодействия, опыт общения, пример, в лучшем смысле этого слова.

Если у нас в семье есть такая традиция, когда мы разговариваем за общим столом, у кого что произошло за неделю или за день; или, может быть, перед сном, когда мама приходит целовать ребенка на ночь, она рассказывает, что интересного происходило сегодня, дети сразу начинают слышать и отвечать.

Взрослая наша голова как устроена: «это наши заботы; ничего интересного не произошло; его это не займет и вообще это не его дело». На самом деле всё наоборот, потому что с нами происходит уйма всего супер-интересного.

Кроме всего прочего, мы должны быть благодарны своему ребенку, потому что он устраивает нам определенный тренинг: мы находим, что такого интересного, редкого, любопытного, странного, удивительного с нами произошло за день.

Если мы априори считаем, что ребенка это не касается, тогда и нас не касаются его отношения с учителем, его отношения с другими людьми, с одноклассниками и так далее. Картины абсолютно равные, в том-то и штука.

Конечно, нам нужно выбирать слова. Но мы их и так выбираем, ведь с разными собеседниками мы беседуем по-разному. Наверное, не нужно рассказывать совсем уж обо всём, но в этот момент нужно быть готовым, что и он или она не расскажут нам совершенно обо всём. Но абсолютно точно и в наших взаимоотношениях с начальником, и в наших взаимоотношениях с подчиненным или коллегой есть уйма разного и интересного – от завтрака, который мы разделили сегодня, и заканчивая разговором о том, кто как провел выходные.

То, чего я хочу от другого, нужно хотя бы в какой-то мере воплощать самому, хотя бы насколько возможно. И, к сожалению, гарантию я могу дать только обратную. Обратная гарантия устроена следующим образом: если я не делюсь тем, что для меня важно и мне интересно, со своим ребенком, он тоже не будет делиться со мной. Это я гарантирую.

Дима Зицер

– Будет ли такой рассказ искренним? Или зная, что его вечером спросят «как дела», ребенок в течение дня просто будет сочинять какую-то картинку?

– В вашей постановке вопроса заключается ответ. Если ребенок будет знать, что вечером его спросят, как дела, то он сам родит цензуру, безусловно. Если же он будет знать, что вечером его ждет приятный разговор с близким человеком, именно разговор, а не допрос, это меняет всё.

Если мы с мамой, папой, бабушкой, дедушкой, с другом, с кем угодно садимся и за чашкой чая болтаем о том, как прошел наш сегодняшний день, тон этого разговора будет иной.

Когда мы с детьми из нашей школы выезжаем куда-нибудь, у нас всегда есть негласное задание: за день нужно собрать не меньше пяти каких-то наблюдений, которые поразили или приятно удивили. И вечером, когда садится компания детей, человек десять-пятнадцать, и они начинают рассказывать о том, что с ними произошло, можно услышать удивительные вещи.

На экскурсии их может поразить совершенно не музейный экспонат, а птица, которая села на дерево, когда они шли в этот музей. Знаете, там целый мир. И это удивительное удовольствие – этими мирами делиться, делать эти миры смежными: мир мамы, мир папы, мир ребенка, мир бабушки и так далее.

И никакой цензуры не будет, и никакого допроса не будет, если мы сами этот допрос не устроим, если мы не зажжем у себя в голове неоновую надпись: «Он должен быть со мной искренним и рассказывать мне правду».

Ребенку и в голову не придет, что можно быть неискренним и рассказывать неправду, разве что мы сами его этому научили. А научить очень просто. «Как дела на работе?» – спросит он нас. «Да никак», – ответим мы. И тут же получим зеркалку, что называется. «Как дела в школе?» – «Никак». – «Что было?» – «Да ничего интересного».

А на самом деле представляете, сколько у него всего интересного было, если он проводит в школе минимум шесть часов, а то и восемь. И если он знает, что мы готовы принять любую правду, а не историю о том, какую оценку получил мой приятель, или какой у нас был диктант, а всё, что угодно – откроется удивительный мир.

«Я сегодня шел в школу, и я по дороге увидел вот это. У нас новая девочка. У нас удивительный мальчик, который рассказал мне интересный случай из жизни. Мы сегодня во время урока, несмотря на то, что у нас была математика, удивительно разрисовали какую-то страницу в тетрадке». И так далее. Если вы готовы это услышать, ребенок расскажет.

Начинается это с нас, как и всё остальное. Тут есть понятная зависимость детского мира от взрослого. Если мы не будем есть вилкой с ножом, то шансы на то, что наш ребенок научится есть ножом и вилкой, ничтожно малы, даже если мы будем его пилить с утра до вечера: «Смотри, люди едят вилкой!» Если мы сами в этот момент черпаем суп руками, ничего не произойдет.

С другой стороны, если мы сами будем есть ножом и вилкой, ребенка можно даже не пилить: он начнет есть культурно сам, просто потому, что это удобно, и потому, что так поступают все вокруг.

– Таким образом, мы ненавязчиво перешли ко второму вопросу: как добиться того, чтобы человек сделал то, что мы просим?

– В общем, да. Но еще два слова про интерес.

Как мне понять, что ему важно, как зацепить этот момент интереса? И тут есть один ответ полуфилософский, а второй вполне прикладной. Полуфилософский заключается в том, что интерес в каждом из нас присутствует от рождения. Достаточно просто понаблюдать за человеком раннего возраста, чтобы понять, что он суперлюбопытен.

В этом смысле наша задача – не столько вытягивать из него интерес, сколько не убивать тот интерес, который у него есть. То есть не противопоставлять его интересу всякие взрослые скучности: «подрастешь – узнаешь»; «пока не твое дело»; «взрослый разговор» и так далее.

Если я поддерживаю интерес, то просто потому, что это любопытно. С одной стороны, это опять-таки тренинг для меня, взрослого. Потому что это помогает мне вытащить свой интерес, и моя жизнь становится намного глубже и полнее.

С другой стороны, у самого моего близкого маленького человека не возникает этого барьера «на какой-то интерес я имею право, а на какой-то интерес я права не имею». Почему? «По кочану». Потому что так решила учительница, решила мама, потому что сейчас бабушке некогда и так далее. Еще раз: чтобы интерес был, нужно его не убить.

А то ведь как бывает. На протяжении первых лет жизни ребенок слышит от нас: «не твое дело», «любопытной Варваре нос оторвали», «ты вырастешь и узнаешь». А потом, когда он достигает первого или второго класса, родители приходят ко мне и говорят: «Слушайте, им ничего не интересно, их интересуют только компьютерные игры». Интересно мне, куда делся их интерес, извините за тавтологию. Он был просто убит, растерзан, вот и всё.

Фото: madresyninos.com

Фото: madresyninos.com

– И всё-таки есть ситуации, когда направить ребенка необходимо. Утро, в детский сад нельзя собираться и идти, бесконечно отвлекаясь…

– Раз уж мы говорили, что мы берем на себя некоторую ответственность за ребенка, то, во-первых, этот самый интерес надо бы изучать. И этот утренний период, про который я тоже слышу много вопросов, неоднозначен совершенно. Потому что все люди разные, и дети, конечно, разные.

Кто-то любит поспать и, чтобы собраться, ему нужен час. Второму достаточно вскочить утром, ополоснуть зубы и лицо, и он готов. Если мы относимся к этому с искренней ответственностью, нам надо бы знать, как устроен наш близкий человек. В этом смысле у меня есть печальное сообщение: возможно, нам придется вставать не за час до ухода, а за полтора.

Тут цепочка, с одной стороны, очень длинная, а с другой стороны, очень-очень простая. Если мы находимся в ситуации с ребенком, а равно и со взрослым, в которой мы можем договариваться, это серьезный навык. Только договариваться нужно по-настоящему, не на уровне: «Давай-ка мы сейчас за десять минут соберемся и уйдем, договорились?» Это не договор, это типичная завуалированная манипуляция. А когда мы действительно слышим друг друга, каждый имеет право сказать: «Мне нужно еще пять минут».

Если мама это услышит, то на следующий день, когда мама скажет: «Дружище, мы опаздываем, мне очень важно сегодня прийти на работу за десять минут до прихода коллег», – и она будет услышана. Всё ровно так же, как в нашем предыдущем примере с ножом и вилкой. Но надо понимать, что договор – это когда у нас есть возможность обсудить какие-то вещи.

Теперь я предвосхищаю возможные вопросы. «Утром у нас совершенно нет времени договариваться, утром надо бежать». Я с этим согласен, поэтому опыт такого открытого диалога должен происходить всё время, совершенно не обязательно переносить его на утро. Может быть, вечером, может быть, днем и так далее.

С одной стороны, я очень хорошо понимаю мам, пап, бабушек, дедушек и всех остальных, кому утром очень удобно, чтобы ребенок быстро сделал всё, как нужно, и побежал вместе с ними. Но вообще-то, честно говоря, с людьми так не поступают. Ведь речь идет о человеке, который нам дорог, близок, которого мы любим. И пожелание: «Я бы предпочел, чтобы утром у меня в семье был робот», – я не разделяю.

– В каком примерно возрасте ребенок уже может оценить, сколько ему нужно времени? Ведь это «мне нужно пять минут» может превратиться в огромный промежуток времени, потому что ребенок не ощущает его течения.

– Это непростая история. По-серьезному, это кризис семи лет, конечно. Семь лет и после – только тогда мы с человеком начинаем взаимодействовать в вопросах времени. А представления о причинно-следственных связях, которых многие родители требуют от детей чуть ли не в год, – о них можно серьезно говорить в 9–11, а то и в 12 лет.

То есть когда ребенку в два года говорят: «Если ты нажмешь на эту кнопочку, тебя ударит током», – для него это вещь супернеочевидная. Не потому, что он не развит, а потому, что так устроено человеческое сознание, мы познаем мир постепенно.

Но зато многое дети понимают намного лучше, чем их старшие родственники. Ребенок маме с папой верит очень сильно и верит по-настоящему. И мама с папой вполне могут быть для него рамками мира, в хорошем смысле слова. Именно не ограничителями, а открывающими рамками.

В этом смысле, если мама говорит: «Дружище, нам пора уходить», – у него нет оснований ей не верить, кроме одного: вот привычная игра, такая повторяющаяся игра «поймай меня». Тогда ужасно интересно, как я буду маме говорить «нет», а мама мне будет говорить «да», и мама будет при этом заводиться, и потом у нее будут эмоции. Короче говоря, там начинается такое поле, в которое лучше не ходить.

Абсолютно сознательной со стороны ребенка эта игра быть не может, но если всё время повторяется правило: «Я два раза прошу тебя съесть суп, а после этого кричу», – это вообще-то ужасно интересно. Если мама не начинает совсем уж унижать или бить, то интересно, например, до какой степени она выдержит.

В этом смысле часто бывает: мы хотим одного, а получаем другое. Мы хотим, чтобы ребенок сделал по-нашему, а в этот момент учим его проявлять определенные эмоции. И потом в подростковом возрасте всё это расцветает буйным цветом.

Фото с сайта anahata.dowlatow.ru

Фото с сайта anahata.dowlatow.ru

– В чём смысл этой игры? Ребенок понимает, что мама на самом деле не хочет того, что просит, или что им манипулируют?

– Он понимает, что им манипулируют – это самое точное. Потому что каждый из нас более-менее понимает, чего хочет он. Я, ребенок, оказываюсь в ситуации, когда я понимаю, чего хочу, более того, я не вижу в этом ничего предосудительного, и подобным же образом поступают люди, меня окружающие, а в этот момент мама говорит: «Поступай не так, а эдак». И кроме того (это очень-очень важная сноска), она просит меня поступать не так, как поступает на самом-то деле она сама.

Тогда я оказываюсь в очень странном поле напряжения. И из этого поля мне надо как-то выбираться. Дальше – в соответствии с характером. Иногда начинается игра в «кошки-мышки»: мама мне говорит одно, а я ей – другое, и это может продолжаться долго. Дальше, как правило, следуют заявления вроде: «Если ты сейчас не сделаешь то, что я говорю, я не знаю, что я сделаю!» Интересная формула, яркая, любопытная, тем более что за этим ничего не следует. А если следует, то итог игры часто еще более страшный. Вот, собственно, и всё.

Какой по этому поводу давать конкретный совет? В первую очередь, когда мы, взрослые, говорим: «Я хочу, чтобы он поступил по-моему», – я всегда советую остановиться, сделать глубокий вдох и подумать, чего я хочу на самом деле и зачем я этого хочу.

А на следующем витке я неминуемо приду к вопросу, хочу ли я вообще другого человека заставлять делать по-своему. Ну что это такое? Выбрать человека, который слабее меня, и пользоваться этим, и входить в поле насилия. И 97% родителей в этот момент удивительным образом останавливаются и говорят: «Что я за дурак, действительно». Я, правда, слышал это много раз.

Знаете, ребенок часто спрашивает: «Мама, можно?» И губы сами говорят: «Нет». Вот такое бывает. Просто потому, что мне когда-то говорили «нет», просто потому, что мне кажется, что мне проще сказать «нет». Я остановился на секунду и думаю: «А почему нет? Что такого, собственно говоря, он спросил?»

«Можно конфетку?» – «Нет». Почему? Дальше начинаются придумки и самооправдания, самые-самые разные.

Мне кажется, что в 90% случаев, когда я хочу, чтобы ребенок поступил по-моему, это некое ложное желание. В оставшихся 10% случаев можно договориться. Потому что ребенок в любом возрасте, я подчеркиваю, в любом, просто при помощи разных систем знаков, понимает, что ему говорят. И он способен выразить собственное желание, если мы достаточно чутки, чтобы это желание услышать и воспринять. Так что договор возможен, подчеркиваю: не компромисс, а именно договор. Ситуация двойного выигрыша, а не ситуация двойного проигрыша. 

ДАРЬЯ МЕНДЕЛЕЕВА , ДИМА ЗИЦЕР | 24 СЕНТЯБРЯ 2015 Г. 

Источник: "Православие и мир" 

Ирина Лукьянова: Шпынять маму запрещается

Мама делает ошибки, занимаясь самым главным делом и самым дорогим человеком в жизни. Она видит это и не знает, как их исправить. Ей и так кажется, что она все делает не так и неправильно; она в душе перфекционистка и хочет все сделать идеально, но идеально не может и ждет, съежившись, что ей сейчас опять поставят двойку. Не надо добивать ее.

Мать впервые слышит, что она плохая мать, довольно скоро после рождения ребенка. Папу бесит, что ребенок кричит, не спит, что мать берет его на руки, не берет его на руки, кладет с собой спать, уходит спать к нему, что она нервничает из-за каждого чиха и в квартире у нее не убрано. Весь день дома сидела — что делала? Убрать было трудно? Затем подключаются бабушки: кормишь не так, расписания нет, разговаривает он у тебя лохо, занимаешься с ним мало, мало порешь, мало любишь, мало дрючишь — все, все неправильно! Потом вступают родительницы в песочнице, бабки у подъезда и воспитатели детсадов. Ну и врачи еще, особая статья: о чем вы вообще думаете, вы что — угробить хотите своего ребенка? Да, спасибо, с самого рождения этого и добиваюсь.

First light 1995 107x61cm.jpg

К тому моменту, как ребенок пойдет в школу, его мать вздрагивает уже от каждого обращенного к ней слова, сжимается, ожидая удара, готова в любой момент быстро спрятать ребенка за спину, повернуться лицом к опасности и оскалить зубы, как зажатая в угол волчица, которая из последних сил защищает своего волчонка. Потом, правда, когда она прогонит нападающего лаем, воем, клацаньем зубов и угрожающим топорщением шерсти на загривке, она устроит своему волчонку такую трепку, что мало не покажется: как смел меня позорить? Сколько я еще из-за тебя буду краснеть-бледнеть?

В школе, ясное дело, маме ничего утешительного не скажут, кроме того, что с ребенком надо заниматься, что с ним надо делать домашнюю работу, что надо ему объяснять, как себя вести, и потребуют, чтобы она наладила его поведение в классе, как если бы у нее был пульт дистанционного управления ребенком. К концу школы мать уже будет знать, что ее ребенок никчемен, ЕГЭ не сдаст, в дворники не возьмут, короче, полное педагогическое фиаско. Дома отец убежден, что мать испортила ребенка своей мягкостью, а бабушки уверены, что она его и не кормит даже.

Россия — страна недружелюбная к детям. На отдыхе, в транспорте, в дороге, на улице на мать обращены бдительные взоры сограждан, готовых по любому поводу испустить дидактическое замечание. Но я вот знаю учительницу, которая на собрании два часа рассказывала родителям — вместе, а потом порознь, — какой у них прекрасный класс, какие в нем отличные талантливые дети и как с ними здорово работать. Родители ушли домой настолько озадаченные, что некоторые по дороге даже купили торт к чаю.

Я видела женщину, которая в самолете просто забрала у замотанной мамы ноющую четырехлетку и всю дорогу рисовала с ней в тетрадке, читала с ней Маршака и Чуковского, занималась пальчиковыми играми — и даже позволила маме немного поспать, а соседям — лететь в тишине.

First steps 1991 127x102cm.png

Видела другую, которая, когда ее кресло сзади пинал ногами чужой ребенок, обернулась и вместо сакраментального «Мамаша, успокойте своего ребенка» сказала: «Малыш, ты пинаешь меня в спину, это очень неприятно, пожалуйста, не делай этого».

Однажды я ехала домой в маршрутке с перчаточной куклой-медведем в сумке. Напротив сидела девочка лет пяти, которой было скучно. Она ерзала, болтала ногами, донимала маму вопросами, пихала соседей. Когда медведь помахал ей лапой из сумки, она чуть не свалилась с сиденья от изумления. Мы всю дорогу играли с медведем, а мама смотрела с недоверчивым ужасом, готовая в любой момент отнять ребенка, отобрать медведя, всучить его мне обратно, рявкнуть, чтобы дочь сидела смирно и неподвижно, и загрызть любого, кто посмеет что-то сказать. Это уже условный рефлекс, это застарелая привычка не ждать от окружающих ничего хорошего.

Я помню, как бабушка или дедушка забирали у меня ночью вопящего младенца, сказав просто «поспи», хотя им завтра на работу; как муж, не давая алгебре доесть нас с ребенком, быстро и весело заканчивал с ним уроки, как меня подстраховывали, подхватывали и помогали — домашние, подруги, коллеги.

Я помню попутчицу, которая терпела ночные крики моей трехлетней дочери в поезде, и продавщицу, которая подарила ей банан, когда наш рейс задержали на 18 часов и ошалевший ребенок пулей носился по аэропорту. Помню с благодарностью тех, кто помогал поднять перевернувшуюся коляску, пропускал без очереди в общественный туалет, протягивал платочки, когда у сына на улице шла из носа кровь, дарил просто так шарики, смешил плачущего ребенка. И мне всегда кажется, что я обязана вернуть это все другим людям.

Spirit of the shadows 1999 117x76cm.jpg

Всякой маме трудно. Она не все знает и не все умеет, она не всегда еще сама достигла той степени психической зрелости, взрослости, доброжелательности, уверенности в себе, которая позволяет ей в любой кризисной ситуации сохранять присутствие духа и принимать правильные решения. Мама делает ошибки, занимаясь самым главным делом и самым дорогим человеком в жизни. Она видит это и не знает, как их исправить. Ей и так кажется, что она все делает не так и неправильно; она в душе перфекционистка и хочет все сделать идеально, но идеально не может и ждет, съежившись, что ей сейчас опять поставят двойку. Не надо добивать ее.

Иногда ее стоит поддержать хорошим словом, заметить у ребенка прогресс, похвалить ее усилия, сказать ей что-то хорошее про ее ребенка, ненавязчиво предложить помощь. И не торопиться осуждать, тыкать пальцем, воспитывать и делать замечания. А если жалуется — слушать, а не поучать. А если плачет — обнять и пожалеть. Потому что она мама, она делает самую трудную, неблагодарную, полезную работу в мире. Работу, за которую не платят, не хвалят, не повышают по службе, не дают поощрений. Работу, в которой много провалов и падений и слишком редко кажется, что чего-то достигла. Можно даже не хвалить, наверное. Не помогать, не развлекать чужих детей, не играть с ними, не говорить хороших слов.

Просто не шпынять на каждом шагу. Уже будет огромное облегчение. 


Источники: FOMA.RU, "Понарошку" (Malcolm Ryan - иллюстрации)

Конструктор сайтов
Nethouse